Алексей Алексеевич, вы родились в Советском Союзе, и ваше детство проходило в нём.
Какое влияние Советский Союз оказал на ваше детство?

Мне во многом повезло, потому что я родился в интеллигентной семье: отец мой был корреспондентом «Известий», мама — стенографической машинисткой. Поэтому писать я научился очень рано: в четыре года. Стенгазету мою в детском садике на почётное место вывешивали, потому что я писал там: «Смерть немецким захватчикам!» — и пушки нарисованы были, и самолёты летели. Но вообще детство — это неисчерпаемый источник твоей жизни. Я люблю очень фразу Петра Ильича Чайковского, часто её повторяю: «В детстве мы получаем золотой клубок впечатлений, нити которого распутываем всю свою жизнь». Да, все мы спим в башмачке своего детства.
Атмосфера семьи… Мне вспоминается отец Дмитрий Смирнов, который как-то обмолвился, что его, в общем-то, ничему родители не учили — просто он смотрел на них и впитывал: как они живут, что они говорят, что читают — вот это и есть самое лучшее воспитание. Так и я, и брат мой. Мне из детства запомнились и самые трагические, и самые праздничные моменты. Например, 9 мая 1945 года мы оказались в Кишинёве: там временно работал отец. И мы остановились в каком-то полуразрушенном графском доме — огромная была гостиная; помню кресло на колёсиках — вокруг большущего стола катались. И вот в этой огромной гостиной располагались наши воины. И я помню даже, как звали капитана, который этим подразделением командовал: Василий Кабытов. Вместе с отцом выбегали во двор, и этот Вася Кабытов, стреляя в воздух из пистолета, кричал: «Мы ещё повоюем!» — и салют был. Этот день мне запомнился очень ярко. Ну и возвращаясь к главному, скажу, что от Советского Союза, от моего отца остались самые яркие, самые хорошие впечатления. Всё лучшее, что есть во мне, — это, конечно же, от отца. Я во всём старался быть похожим на него — и в выборе моей профессии тоже. Я с детства хотел писать, посылал письма в «Пионерскую правду» — у меня сохранились ответы, могу показать: «Дорогой Алёша! Вот ты прислал хороший чайнворд, но лучше напиши о том, как в вашем классе работает пионерская дружина»… Когда я поступал на факультет журналистики, то друг отца, писатель — первый, которого я увидел в жизни, — Сергей Бетев, мне сказал: «Алёшка, ни в какую Москву, ни в какой Ленинград не езди: там учатся одни сынки богатых родителей, чиновников, поезжай на Урал — Урал сделает из тебя человека». Я послушался Бетева — поехал в Уральский университет. Поступил я только благодаря тому, что у меня были газетные публикации, хотя все экзамены сдал на отлично. Но брали только тех, кто прошёл творческий конкурс, потому что были льготы для тех, кто отсужил в армии, кто отработал два года на производстве, для золотых медалистов и так далее. Меня приняли. Мне было тогда восемнадцать лет. Но я видел, какой отец, какая это творческая работа, какие она открывает перспективы. Я представлял себе журналистику так она открывает весь мир, я буду ездить везде. А оказалось, что надо работать в районной газете и бегать по полям, узнавать: сколько убрали гектаров? сколько надоили молока? — и писать об этом, а потом уже — о чём-то другом.
Конечно, в памяти осталось самое главное. Мне хотелось бы, чтобы дети наши понимали: годы, прожитые нами в советский период, были такие же счастливые, как вот сейчас у них. Детство остаётся детством. Для нас самым главным были кино, театр. Вот Анатолий пошёл в мать — она была склонна к театру; брат её родной, дядя Коля, был известный артист — Ивакин, в кино снимался. Втроём из Саратова уехали покорять Москву: Борис Андреев и Виталий Доронин, народные артисты СССР, и Николай Ивакин, который первым сделал карьеру и в 41-м году со съёмок эвакуировался из Одессы. Прямое попадание бомбы — и он погиб, всей семьёй с маленьким ребёнком. У меня хранятся его фотографии. Фильм «Боксёры»… Немые ещё фильмы были… А самая известная его роль — «Мы из Кронштадта». Там он играет деревенского парня, который стучит по крышке броневика и говорит: «Эй, хозяин, вылазь оттуда!»
Атмосфера, которая царит в доме — это самое драгоценное, что есть и что передаётся сильнее всего нашим детям, нашим внукам. Не наши слова — они, может быть, только мешают… Попутно я хочу сказать о том, что даёт пищу для творчества: конечно же, лично пережитое, лично выстраданное, — почему Достоевский и говорил, что счастье даётся только страданием. Вот если бы не было у меня сильных пережива-8 ний, каких-то острых падений… Не таких, конечно, как у Фёдора Михайловича, когда он стоял на эшафоте, но были: когда меня не приняли в партию, когда выгоняли из газеты. Я был замредактора республиканской газеты в городе Риге. Меня выгнали за то, что я в нетрезвом виде возвращался домой и, зацепившись за забор, стал отдирать букву. А это была воинская часть, и на ней были прибиты буквы: «Слава КПСС!» Редактор мне сказал: «Ты лучше бы трамвай перевернул…» Меня на исправление отправили в типографию, я там стоял у красочной машины, таскал газеты – перевоспитывался… Друг меня пригласил в Калининград. Я узнал, что там китобойная флотилия. Тогда кумиром нашим был Хемингуэй, у всех в квартирах висели его портреты.
Вот за романтикой этой, в надежде устроиться на китобойку, я и поехал туда, но, конечно, я был уже невыездной. Я не знал, что существуют такие — невыездные. Но это дало какие-то очень мощные переживания, и понимание жизни, и опыт. Вот здесь, видите, на этих двух полках — все мои книги, вторая полка уже почти полная. Всего их шестьдесят. Конечно, много переизданий: по четыре, по пять раз некоторые мои вещи издавались, но их много. И всё же лучшие мои вещи основаны на личном пережитом.
Споры были жестокие, очень, особенно когда отец спорил с Анатолием. Он не принял многие его роли в кино, в том числе и в знаменитом фильме «Андрей Рублёв». Он говорил: «Поповщина!» Убедить его было невозможно — я не мог, а Толя был более напорист, более аргументирован, более закалён в этих вопросах. Но чтобы отец поднял руку? Никогда этого не было, никогда! Вот такие впечатления детства…

Наследие может быть истинным и ложным. По вашему мнению –какие пути передачи наследия от предыдущих поколений будущим?


Мы должны воспитать своих детей, внуков и правнуков так, чтобы они понимали: русский человек без православия — дрянь. Это слова Достоевского. Понимаете, православная основа, православное воспитание! Вот в нас вложено очень многое не только отцом и матерью, но и бабушкой, и старшей маминой сестрой Натальей, которые читали нам Жития святых. А мы воспринимали их как сказку, но потом-то это всё равно аукнулось, отозвалось.
Мама привезла мне наследство: от дедушки осталась его тетрадь. А его самого мы живым не застали. Он был старостой в Покровском соборе Саратова. Мама сохранила, привезла и отдала мне вместе с его тетрадью и запись о том, как ему было видение, и о реальной встрече с Николаем Угодником. Стальным пером, каллиграфическим почерком написанную. А качество! И Евангелие с надписью: «Дар Святейшего Синода». Я думаю: вот это у меня был дед! — а мама его от нас скрывала, ничего о нём не рассказывала. А почему? Потому что он в железнодорожной полиции служил, жандармом был. Но я потом узнал, почему он выжил: он и красных прятал, и белых прятал. Как наш поэт Максимилиан Волошин, который в Коктебеле тоже прятал и белых и красных и писал об этом стихи. Деданя наш Кузьма Осипович не писал стихов, но вёл себя совершенно так же. Я потом уже об этом узнал, когда прочитал его выписки из Священного Писания, из святых отцов и среди выписок нашёл как раз ту запись, как он с Николаем Угодником встретился. Я подумал: вот это наследство! И в рассказе, который так и назвал — «Наследство», — описал этот случай.
Среди того, что мать привезла, самым ценным были Четьи-Минеи. По-моему, церковные: я помню переплёт и медные застёжки. И вот когда мы учились на пятом курсе и денег никаких не было, у Толи из дёсен пошла кровь: цинга началась. И я пошёл спасать его. Но как его спасти?! Всё, что у меня было самого ценного, — это мои книги, которые я накопил за время учёбы, и самой ценной книгой были, конечно, Четьи-Минеи. Но я догадался понести их не в «Букинист», а в храм. Церковь была рядом с нашим стадионом, куда мы на хоккей ходили: там же, на Урале, самый популярный вид спорта — хоккей. А рядом, я слышал, — церковь Ивановская. Какая Ивановская? Я не понимал, что Иоанна Предтечи. Пошёл я в эту Ивановскую, и меня встретил батюшка. Я запомнил: такая жидкая у него бородка была, рыженькая, и волосики такие рыженькие. Я вообще-то боялся. Но он завёл меня в свой кабинет и говорит: «Где ты взял эту книгу?» Я ему рассказал, всё как есть рассказал. И даже что у брата пошла кровь из дёсен. Он мне дал денег — не помню сколько, но солидную пачку. А рядом с этим храмом базар был, как водится. Я мяса купил. И трёхлитровых банок с томатным соком. И плетёную бутылку «Гамзы» — болгарского вина. Неделю приводили Толю в себя, и кровь перестала идти.

Мы отмечали старый Новый год. В общежитии никого не было. Мы, как из дальних стран, вдвоём сидели на матрасах, прислонившись к батарее, чтобы было тепло. Не понимали, что встретили Рождество! Что это Христос нас спас. Что именно Четьи-Минеи, оставшиеся в наследство от дедани, спасли брата от цинги. Это я понял только тогда, когда стал писать, вспоминая прожитые годы.

Ну, Алексей Алексеевич, следующий вопрос может показаться вам нескромным, но всё-таки: кто будет вашим читателем, а может быть, уже и нашим — через сто лет?

К сожалению, у нас очень короткая память. Вот почему я говорю о ценности наследия и почему так подробно отвечаю на ваши вопросы. Я вижу, как уходят писатели старшего поколения, как быстро, очень быстро всё забывается — до слёз иногда становится обидно, когда даже таких наших титанов, как Михаил Александрович Шолохов например, просто не знают! Или знают только по кино. А что же тут говорить о наших стараниях? Я прекрасно понимаю своё место в литературе и что я сделал. Какие сто лет?! Когда стоишь у двери гроба — «О Муза! я у двери гроба!» — кому передать это наследие? В чьи руки вручить, чтобы хотя бы следующее поколение что-то сохранило? Я помню, у нас были писатели, издававшиеся в Москве. Спроси о них сейчас — никто не знает. Олег Осадчий — был такой известный писатель — говорил мне: «Лёша, если в следующем поколении хоть одну нашу строчку запомнят, — и то должен быть счастливым!»
Хотелось бы, конечно, остаться в памяти — это заветная мечта каждого пишущего, но это лишь мечта, а осуществится ли она?.. А пока нам надо делать своё дело — несмотря ни на что. Если я провожу день без работы, я чувствую себя ущербным, не нахожу себе места. Я потому и жив, что работаю, что у меня есть любимое дело. Когда я закончу своё любимое дело, тогда закончится моя жизнь.
Алексей Алексеевич, что бы вы пожелали нашим современникам?
Прежде всего, я пожелал бы, чтобы они обязательно обрели веру, потому что фундамент, основа нашей жизни — это вера. И если эта вера будет святоотеческая — та, на которой стоит Россия и на которой она и будет стоять, — то можно спокойно уходить из этой жизни — без всякого сожаления, зная, что твои потомки от тебя берут самое главное. А всё остальное приложится.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.